Черная месса, в темноте полыхают огни, звенят цепи. Полуголые фигуры в каком-то тряпье раскачиваются в трансе. Головы бритые, кожа да кости, тела обмазаны известью, глаза закатаны. Выделяется предводитель — натуральный Кощей Бессмертный, только в древнеегипетском стиле. Его тощее тело дышит древностью, он шепчет заклинания на неведомом языке, пламя разгорается ярче. Знакомьтесь: перед вами легенда экспериментального театра Антон Адасинский.

Этот эпизод из блокбастера «Гром: Трудное детство» — практически камео Адасинского. С одной стороны, он сыграл тут самостоятельного персонажа — весьма мерзкого, но чертовски колоритного антигероя по имени Глашатай, помощника злодея Анубиса. А с другой — этот эпизод с ритуалом бритоголовых андрогинов адресует знатоков петербургского андеграунда к эстетике театра Derevo, созданного Адасинским и ставшего большим явлением не только в России, но и в мире. По совпадению (очевидно, неслучайному) действие приквела «Майора Грома» происходит в родном городе и театра Derevo, и самого Антона Адасинского и в то же самое время тогда, когда наш герой триумфально вышел в авангард российского театра.

1990-е в политическом и медийном срезе — это, скажем, бесстрашный (и впоследствии убитый) журналист Влад Листьев и создатель финансовых пирамид Сергей Мавроди (баллотировался в президенты); оба они появляются в фильме. А культура того времени — это волна оголтелого нонконформизма. С распадом СССР начинается взрывная волна интереса к различным перформансам и акционизму. Художественная группа Э.Т.И. выкладывает своими телами на Красной площади запрещенное сегодня в печати слово (запретов на ненормативную лексику в СМИ не было); передвигаясь голышом на четвереньках, Олег Кулик изображает собаку и бросается на посетителей галереи на Якиманке; на улицах Ленинграда-Петербурга проводит алхимические опыты и таинственные ритуалы театр АХЕ. Интерес ко всему паранормальному, парапсихическому и магическому, появившийся у советского человека еще в 1960-е (уфология, снежный человек, Джуна), усиливается невероятно: пока Аллан Чумак на экране телевизора заряжает воду, художники, режиссеры и артисты бегут к выходу за пределы обыденной логики и человеческого опыта. На театральных сценах во всю ставят тексты обэриутов и футуристов. «Поп-механика» Сергея Курехина появляется на телевидении с транспарантами «Бурлюк», то есть буквально формулирует собственную связь с прерванной в советское время традицией русского авангарда (до этого ее восстановили питерские «Новые художники»; их предводитель Тимур Новиков получил титул Председателя земного шара, который когда-то носил Велимир Хлебников). Внесистемное искусство выходит из подполья в мейнстрим. И особую ценность для свидетелей эпохи составляют спектакли Антона Адасинского, ни на кого не похожего и при этом способного быть похожим на кого угодно.

В 1990-е, период расцвета «Дерева», Адасинского считали едва ли не предводителем секты или даже культа. Немудрено: все в команде бритоголовые, молчат и странно двигаются. Актерам «Дерева» необходимо соблюдать строгий режим, запрещено сниматься где бы то ни было, запрещено участвовать в других проектах. У них строгая диета и бытовая аскеза. Это уже не совсем актеры, это отряд Безупречных. Они ползают по полу в фойе перед началом спектакля, а на сцене способны превратиться как в зомбиподобных марионеток, так и в трогательных героев сказочного сюжета, ящериц или птиц — как в самом знаменитом их спектакле «Кетцаль». Или стать уморительными клоунами и разыграть историю любви в гипнотическом иллюзионе «Однажды». «Трудный для меня был период, — вспоминает сейчас Адасинский годы наивысшей активности созданного им коллектива. — Держать такую компанию в такой форме много-много лет — это целая одиссея». Театр Derevo с момента возникновения и до сих пор существует в постоянном гастрольном графике с базой в Дрездене.

Перевернуть сознание, встряхнуть как следует, выбить механизм восприятия мира с проторенной колеи автоматического мышления — это метод Адасинского в работе и с публикой, и с учениками. «Я учился в театральной академии в городе Петербурге, ходил на занятия, играл в спектаклях в ТЮЗе и в театре Ленсовета, снимался в каких-то сериалах время от времени и работал клоуном на детских днях рождения, — рассказывает театральный режиссер Максим Диденко. — Однажды в театральной академии нелегально проводил лекцию Антон. Он рассказывал о другом взгляде на мир в принципе. В этом взгляде все, в чем я жил, подвергалось не просто сомнению, а такому достаточно юмористическому опровержению. И потом мы с моим другом Ромой Габриа догнали Антона на улице и напросились к нему на мастер-класс. Это был жесткий мастер-класс, на котором Антон проделывал с нами упражнения, которые настолько радикально расширили рамки сознания и телесности, что все мои сомнения о той системе, в которой я существовал, были просто смыты. Я понял тогда, что тем, в чем я сейчас участвую, я хочу заниматься всю жизнь. И я до сих пор занимаюсь именно этим». Сегодня Максим Диденко — один из самых востребованных российских театральных режиссеров в Европе, прославившийся энергичными хоррор-плясками по мотивам текстов Хармса, Пелевина, Сорокина и Бабеля. В эти дни, например, выходит его большая премьера в берлинском театре Gorky — The Last Word.

Когда в спектакле «Последний клоун на земле» Адасинский танцует свой собственный неповторимый танец на пределе выносливости, когда его тонкое тело бьется в конвульсиях, а руки, ноги и голова болтаются как на шарнирах, тогда вместе с жесткостью ощущаются беззащитность и хрупкость. Беспомощность марионетки в руках у сбрендившего кукольника. Концепцию актера-марионетки сто лет назад популяризировал великий театральный реформатор Всеволод Мейерхольд. Закономерно, что именно Адасинский, один из самых упорных последователей забытых мастеров театрального авангарда, сыграл роль Мейерхольда в фильме Александра Шеина «ВМаяковский» (2018). На сцене Адасинский решительно перестает быть самим собой. Но в кадре он не тот, что на сцене. В кино его приглашают как раз на роль самого себя. Из-за бритой головы и особой собранности «жесткий Антон» может выглядеть как человек, которому тюрьма роднее воли, и эту грань его сценического образа как раз задействовали авторы «Грома».

Александр Сокуров буквально говорит про своего «Фауста» 2011 года, где Адасинский сыграл Мефистофеля, что в этот фильм он намеренно пригласил непрофессионалов (в значении, очевидно, «артистов без диплома театрального вуза»). Иногда, говорит, нужно приглашать на роль не артиста, который способен сыграть подходящий образ, а человека «с необходимым личностным диапазоном». За эту роль, сыгранную на немецком, Адасинский получил «Нику» и «Белого слона» — приз Гильдии российских киноведов и кинокритиков).